— Вот именно, нет в живых! — буркнул Шель упрямо. — Интересно, как бы он объяснил свое письмо, будь он жив?
— Возможно, его дух посетит тебя в полночь и откроет свои тайны, — пошутил Джонсон.
— Послушай, Пол, не сочти меня навязчивым, но как объяснить, что Леон так ждал моего приезда и все же покончил с собой, зная, что я приезжаю?
— Ты хочешь, чтобы я понимал мотивы поведения душевнобольного? Такие люди в состоянии аффекта действуют вопреки самой элементарной логике.
— Допустим. Но Леон отправил мне два письма, и одно из них не дошло. Разве это не странно?
— Мы не знаем, отправил ли он оба. Он мог так написать для пущей убедительности. Не забудь, что сто марок были для него большой суммой, а двести — целым состоянием. Я убежден, что он отправил только то письмо, которое ты получил.
— Возможно, — согласился Шель без особого энтузиазма. — Остался еще только один вопрос.
— Именно?
— Побывав у фрау Гекль, я решил остановиться в бывшей комнате Леона. Старуха рассказала, что наутро после его смерти дверь в комнату была приоткрыта. Хотя… там испорчен замок и, чтобы закрыть, нужно крепко нажать, — произнося эти слова, Шель сознавал, насколько шатки и туманны его подозрения. Он пожалел, что вообще заговорил об этом. — Впрочем, все это несущественно, — заключил он. — Бедный Леон! Надеюсь, он находился под наблюдением врача?
— Конечно! Я сам привел к нему лучшего в нашем городе врача и платил за лечение.
— Какой-то доктор Нанке или Минке…
— Доктор Менке. Он не только крупный терапевт, но и специалист-психиатр.
— Фрау Гекль упомянула также… — начал Шель и остановился на полуслове. Что мог Джонсон знать о каком-то старом пьянице? Не имело смысла копаться в этих мелочах. — Значит, дело Леона Траубе следует считать закрытым? — спросил он после минутного молчания.