— Нет, не единственная, но одна из главных. Согласись, что письмо звучит как крик о помощи.

— Внешне — да. Могу ли я сказать тебе всю правду без обиняков?

— Разумеется.

— Леон Траубе в последние годы жизни был не совсем вменяем. Печально, но факт.

— Что? Как же это случилось? Говорят, он болел?

Светловолосая официантка принесла пиво, поставила его на картонные кружочки и ушла, покачивая бедрами. Прия­тели снова закурили.

— Леон был тяжело болен, — рассказывал Джонсон, — и, по всей вероятности, умер бы естественной смертью еще в этом году. Но туберкулез был лишь одной из многих причин психического недуга.

— Странно, что Леон в письмах ни разу не упомянул о своей болезни.

— Он был очень скрытен и недоверчив. После войны мы не встречались, я вращался в совершенно другой среде, а он все стремился найти себе цель в жизни. Думаю, что это ему вряд ли удалось. Со временем он впал в депрессию, отвер­нулся от людей, замкнулся в себе. Когда выяснилось, что у него туберкулез, он окончательно потерял душевное равно­весие. Узнав о его бедственном положении, я предложил ему материальную помощь. Леон вначале отказался, а потом при­нимал деньги как должное.

— А что ты думаешь об этом странном письме, Пол?

— По-моему, оно плод больной фантазии. С полгода назад у Леона появилась какая-то, по его мнению, ужасная, тайна. Ему казалось, что он окружен врагами, и вообще у него была настоящая мания преследования. Он боролся с призраками и в конце концов потерпел в этой борьбе пора­жение, потерял последние остатки здравого рассудка и по­кончил с собой.

Шель слушал внимательно. Логические доводы Джонсона объясняли странное стечение обстоятельств и рассеивали прежние подозрения.

— Ладно, — сказал он, — но хотелось бы знать, что все-таки заставило Леона написать мне подобное письмо.

— Понятия не имею. В последнее время он напустил на себя ужасную таинственность. Говорил о «темных силах», ко­торые его осаждают, но я затрудняюсь повторять его мрач­ные монологи. Да и вообще Леона нет в живых. Если он и напал на след какой-то тайны, то нам уже все равно не вы­яснить, что это было.